На вафельном полотне сушились яблоки, сыр загорал по краям

На вафельном полотне сушились яблоки, тосты, вино. Сыр загорал по краям. Крошки убегали от ветра. Виноград заиндевел.
Глаза были увлажнены, а скулы сводило от зевоты. Дремотный, он ждал, когда балетки приведут Марию обратной дорогой. Потяжелевшая рука, давно свободная от сигареты, плавала в воздухе сама по себе. Большой палец прополз по складке на лбу.
Он слушал, как шелестел песок под ногами прохожих. Ритмичное пошаркивание становилось громче. Приблизившая тень обратилась:
— Вы Николай Игнатович?
— Да. — произнес он, секунду помедлив. — Я.
— Видите ли... тут такое дело. Не знаю, с чего начать... Давайте лучше вы сами посмотрите.
Зайцев, медленно оторвавший спину от шезлонга и ссутулившийся так, будто закрывал живот, спросил в траву:
— Что-то случилось?
Его голос, расплывшийся от безделья, становился более трезвым:
— Что-то с Машей?
— Понимаете, вы должны сами посмотреть. Я не могу...
— Что? Где она?
Зайцев и пляжный надзиратель, ускоряясь, втаптывали скрипучие доски в причал; в висках, как птица, затрепетала и начала биться кровь, когда на Зацева стали оборачиваться из толпы, заслонившей причал.
На краю помоста лежала Маша с растрепанными волосами в луже крови под головой. Рядом сидел врач. Слева и справа Зайцеву что-то громко и четко говорили, лицо врача смотрело прямо на Зайцева, доктор тоже что-то убедительно говорил, а Мария плавала по досчатой пристани, то приближаясь, то удаляясь. Ее кружило, она лежала в дымке.
Зайцев стоит на коленях, держит ее ладонь, смотрит ей в грудь, не может вспомнить слова ни на одном языке. Язык оплыл, потяжелел, превратился в котлету, приросшую к челюсти.
С Машей они дружили с шести лет. Ее родители переехали из Нижнего и жили в полквартале от Коли Зайцева. Он ходил в сандалях, надетых на колготки, росшие из-под грубых коричневых шортиков; в футболке с кораблем на сердце. У Маши было розово-персиковое платье, белые банты в волосах — когда они не были затянуты в хвостик грубой резинкой – и такие же, как у него, дермантиновые босоножки. Колготок она не носила, поэтому на ее коленях, округлых между ног, постоянно были ссадины, а у Коли травмированы и многократно заштопаны были колготки.
В школу они ходили поначалу одну и ту же, но до третьего класса. Зайцевы получили квартиру ближе к центру.
Следующая стреча Зайцева и Первомайской была в десятом классе. Николай пришел в магазин за молоком, а Маша там стояла очередь за недавно завезенной говядиной. Они интересно и насыщено говорили по дороге, пока Маше не надо было сворачивать к маминой подруге, у которой Маша жила на время пансионатного отпуска родителей. Общели друг другу увидеться, но не сраслось.
В институте они встретились на вступительном на истфак. Маша в итоге пошла в филологию, а Коля на экономический.
Субботними вечерами они вместе с ребятами из потока собирались под гитару и портвейн. Читали шестидесятников, душно курили, базарили. Доказывали несостаятельность индивидуализма.
Зайцев и Первомайская полушуточно начали встречаться. Через полгода расстались. Потом он перевелся на юридический в Университет, она взяла академку, родила от одногруппника, за которого вышла замуж.
Он работал в бюро, женился, завел двоих детей. Через четыре года развелся. Почти год жил один.
Она тоже развелась. Здесь они встретились случайно. Она приехала сюда без дочери Насти, которую на неделю оставила родителям.
— Чай будете или что покрепче? — ухмыльнулся милиционер, облокотившийся на лакированный бледно-желтый стол.
— Пожалуй, буду, — подавив брезгливость, откликнулся Зайцев.
— Говорите, давно знакомы? с детства?
— Так точно... Она училась играть на фортепиано. Я ходил на гобой. Но потом бросил, и пошел на карате. И карате бросил. Знаете, она хороший человек была. Я вначале этого не понял. Ну, совсем еще в детстве. Но потом, понимаете, она же у меня коробок попросила. Спичек. Сказала скворечник сделает. А я не против, но ведро салата, которое я наготовил, ушло на коромысло, а обратно надо тоже что-то вешать. Мы порешили в морской бой капустой не играть. Просто расстелили клеенку, запеленали в нее... Проснись. Ау. Проснись я говорю.
— Сто двадцать пять ноль седьмой! Ты что, оглох?! Выйди из строя.
Я стою на полигоне среди серых стен. Меня арестовали? Нет. Я солдат? По какой статье?
Начальник бетонного пляжа дает мне бур и приказывает сверлить убежище для мормышек. За неисполнение приказа штраф: расстрел и лишение квартальной премии. Кручу, как могу.
Мне приказывают видать лопату, как свои уши. Постоянно сбивают новыми требованиями.
Лечу. У меня за спиной два вертолета. Надо как-то уходить, но я голый. Меня заметят. Очень легко меня видно, а у меня из-за ресниц обзор обыкновенно плохой.
— Коля, ты что, оглох? Ты чего трубку не берешь? Я тебе звонила. Еле тебя нашла. Чего ты тут один сидишь? Вся еда обветрилась. Давай. Налей мне вина. Да, достаточно, хватит. Положи рентген под капот.

(Вторая часть.) Вика.

Вика носила челку, которую постоянно обдувала воздухом изо рта, выпячивая нижнюю губу. Этот рефлекс у нее появился, когда она еще носила кругом непривычно длинные волосы.
Мимо разреженно неслись громкие машины: по-осеннему грязные ВАЗы с грубым запахом и грубым звуком шли на взлет, но, как курицы, не могли взлететь. Двигались они неуклюже и, перепрыгивая из ряда в ряд, трясли боками.
— Добрый день, Игошина, ты опоздала. Иди садись.
У Игошиной было с собой, чем заняться на лекции об особенностях построения производственного цикла швейного производства.
Она расставила под партой на скамейке лак для ногтей. Вика любила эти цветные пузатые маленькие флакончиками, внутри которых искрились галактики. Такие пузырьки обезоруживали ее. Как только она видела эти покатые бутыльки, ей физически хотелось их потрогать. Их маленькие тельца, гладкие, но нескользские, легкие, требовали от нее заботы. Каждого из них она готова была поселить дома на своем трюмо. В этих флакочиках жили воспоминания о Новом годе, о том, как папа, притворяясь Дедом Морозом, распределял игрушки под мандаринновой елкой, а большие чудесные шары смотрели на нее из иголок, которыми шились мягкие детские воспоминания.
Внутри флаконы пахли не мандаринами, а какой-то противной химией, которая, тем не менее, обещала превратить ее в телеэкранную звезду. Через легкое страдание от горько-пьяного запаха лака надвигалось нечто величественное и блаженное. Она хорошо представляла себя на страницах журнала с обложкой, по которой плавал свет.
Бока пузырьков приятно кружилсь в ее пальцах.
Полакомившись ожиданием ночного маникюра, Вика приподняла пробник с еще холодноватой от улицы субстанцией, вязко растекавшейся внутри остроугольноко пакета. Это был новый «Гарнье».
— Гарньер — говно. Бери Л’Ореаль, – настаивала Алёнка, ее подруга, хотя и порядочная потаскуха.
«Назло Алёнке попробую. Сама только его и покупает, а меня отговаривает. Ниче так выглядит».
Отрывать пакетик было жалко, и она бережно перелистнула страницу, упокоив шампунь до вечера.
Вчера она рассталась с Игорем. Почти худой, коротко стриженный, черноволосый, в вечной темно-серой куртке с прожженным левым рукавом. Выдающимся парнем Игорь не был, да не был им и Вова, второй ее молодой человек. Она любила обоих. Так ей казалось.
У Игоря были свои недостатки, но он, во-первых, раньше Лёши к ней подошел, а во-вторых, за этот тембр голоса можно было простить ему рано начинавшийся алкоголизм и безразличное отношение к своей девушке. Ну или не девушке. Ей было уже все равно. Наплевать ей было — потому что Володя, по большому счету, был лучше.
С Володей они стали встречаться после той дискотеки на первом курсе, когда ее громко рвало в подъезде соседнего с общагой дома. Володя взялся довести ее до дома.
Он ей понравился не сразу, а только через месяц после знакомства. Преподаватель философии, постаревшая большая женщина в очках на пол-лица, отчитывала Вику за прогулы. Володя вступился за Вику, сказав что-то удалое Нине Васильевне, подошел к Вике, взял за руку и повел вызволять: туда, где воздух пах не линолеумом, а землей, сырой от снега. Она беспамятно собралась. Ладони было чуть щекотно, в животе потеплело. Она опомнилась только спускаясь по институтской лестнице, когда слегка скользнула по ступеням из обглоданного бетона. Воздух вскружил голову.
Игоря Вика не бросала, потому что не была до конца уверена в Лёше, особенно глядя на то, как противно обходителен был Вовик с ее подругами. По-настоящему хорошей подругой для нее была только Наташа, которая уехала в Екатеринбург, и с которой Вика разговаривала по скайпу три раза в неделю. Она ей рассказывала обо всем. О мамином даде Лёше и о своем Володе. Об Игоре, который в очередной раз был безразличен к ней.
Вика решила, что между безразличным Игорем и не пойми кого из себя строящим Вовкой она выберет Вовку, который небезразлично смотрел на ее подруг.
Отчего-то поднялась температура.

(Первая часть.) Микроб.

Короче, я микроб. В черт возьми каком поколении. Моя мама чистокровная микробиха, но, может быть, она моя папа, потому что у нас нет пола и мы, как известно даже моей нынешней хозяйке, делимся.
Спросить меня, так я считаю, что мы, микробы, очень недооценены. Мы, так сказать, отдаем себя другим, еще мы постоянно делимся, как я уже сказал, — тем самым приумножая внутреннее богатство человека. «Вин-вин» стратегия, короче.
Раньше моя семья жила в Москве. В цетре Москвы. Мы были единственный, можно сказать, исчезающий вид. Тихо, сейчас рожу.
Да, исчезающий вид. Интеллигенция, так сказать. Кроме нас в этом городе жило всего пять семей такого же вируса.
Мы приехали из Тайланда. Мы, в некотором смысле, гастарбайтеры были тогда. В Тайланде, мне рассказывала пробабка, или продедка, трудно и конкуренция большая. Здесь полегче. Здесь таких как мы пока мало.
Зимой тяжело. Выживаем как можем.
На той неделе катался на метро. В метро нужно быть осторожным: всякая шпана может задавить. Гриппозные микробы лезут отовсюду, трутся.
Я пока справляюсь.
Мы с Викой ходим в институт. Она меня туда возит. Мне не то, что скучно, но так... Вообще, мне нравится, конечно, рассматривать пробники «Эйвон», но заниматься этим две пары подряд я не хочу. Ну, то есть, пока моя Вика всем этим занимается, я успеваю родить целую тучу себя. Вот. Но, блин. Это как-то странно.
Сама она рожать не хочет пока.
У нее там есть парень. Ну, то есть, не парень, но так. Они иногда встречаются. Пару раз она с ним спала по пьяне. Я не очень разбираюсь в их вкусах, во вкусах этих женщин, но я, например, не полез на этого ее Игоря. Хоть я и бесполый и мне все равно.
Сейчас я живу в Воронеже.
Так вот, вчера я прихожу, значит, домой. То есть Вика моя приходит. А там мать ее с этим — дядей Лёшей. Они с дадей Лёшей, типа, как бы живут вместе, но не всегда. То есть чаще чем Игорь с Викой, но Игорь с Викой, можно сказать, и не живут вместе, а так, по пьяне. А эти не по пьяне. Или, вернее, не только по пьяне.
Не, мама у Вики нормальная, но одинокая почему-то. А Лёша тоже нормальный, но женат, вроде как. Он Кате, Викиной маме, обещает, что разведется, но пока разводит он только Катю.
На той неделе у Игоря был день рождения. Вика ему долго искала подарок. И нашла. Она решила подарить ему плюшевого медведя. Знаете, такой лопоухий. Почему они лопоухие, я не понимаю, но людям кажется это прикольным. То есть, я знаю, что Вика не полюбила бы лопоухого Игоря, но лопоухого мишку она ему дарит. И даже тайком называет медведя Игорем. Медведь, кстати, бесполый, как я.
Вот. Значит, приходит она к нему на д. р. Мисюси-писюси. Чмок, чмок. Люблю я это дело — но не с Игорем. «Вот тебе», — говорит, — «мой подарок. Плюшевый», – блять, — «мишка». Извините.
А он ей такой: «Да, спасибо». И давай ее разводить. Мол, «моя кошечка, заинька».
Она ему: «Ты какой-то странный сегодня». Он: «Да нормальный. Как обычно. День рождения у меня. Давай быстренько, пока гости не пришли».
Она:
— Ты меня не любишь.
— Да с чего ты взяла?
— Тебе только одно от меня надо.
— Да ладно тебе, брось.
— Точно. Посмотри, какой хороший мишка. А ты всё об одном.
— Да ладно, хороший мишка. Ну давай.
— Нет, — уже в слезах. — Ты об одном думаешь. Я тебе дам, — хнычет, — а ты потом к другой уйдешь.
— Да нет, ты у меня одна. Я тебя люблю.
— Ага, а потом мне будет тридцать лет, и ты к молодой уйдешь. Я всё знаю.
Во девку понесло.
— Да ладно тебе. Ну давай, киса. Ну успокойся.
Точно понесло. Она же не знает, что, если я постараюсь, ей и до тридцати не дотянуть. Хотя все может быть.
— Киса, ну ладно тебе... Ну не хочешь, так я и вправду к другой уйду. К Алёне. Она хоть нормальная: не то, что ты.
— Я же говорила! — задыхаясь, хрипит Вика.
— Да пошла ты.
— Да сам ты пошёл.
Дальше они, конечно, переспали.
А потом выясняется, на следующий день, что она сама с другим спит. Это еще до меня было Я с ней всего неделю. Оказывается, она с Володей гуляет. Ну так, не то, что гуляет, но чисто по приколу...

«Заголовок»

Зачем «Постерос» требует заголовок?
 
В вебовском интерфейсе кнопка «запостить» должна быть легко доступна, а не быть вложенной в кнопку «запостить джимейлом».
 
И посты медленно сохраняются по вебу.

«Постерос»